Вдруг Немка заорал. Что он выкрикивал в лицо старой дуре, захлебываясь, рыдая, брызжа слюной, никто так и не разобрал. Директриса прикрикнула на него, но тут мальчишка просто завизжал, как резаный, и затопал ногами.

— Это же псих! — с тем директриса и отступила, а к Немке наконец-то подошла классная.

— Нема, выйди в коридор, — велела она. — Кому говорю? В коридор!

Он тряс перед собой кулаками и бормотал невнятицу.

— Алла, выведи его, — распорядилась классная.

Алка тут же вскочила, взяла Немку за руку, и он покорно за ней поплелся. Дверь закрылась.

— С ним это бывает, — сказала классная директрисе. — Не волнуйтесь, девочка его успокоит.

— Его в спецшколу надо!

— Я же вам говорила…

— Завтра же позвоню в РОНО!

— Я еще два года назад говорила…

Класс молчал. Всех ошарашило, что взрослые беседовали, как будто тут не было тридцати шести мальчиков и девочек.

Что Немка — псих, знали с первого класса. Что он в истерике слушается только Алку, тоже выяснилось довольно быстро. Но всем казалось, что это — дело класса и классной, а директрисе про Немкины психования знать незачем.

На следующий день к директрисе приходила Немкина мама — худенькая, испуганная, такая же узкоплечая и сутуленькая, с такими же огромными жалобными глазищами. Больше о спецшколе речи не было.

Вишняков крепко поскреб в затылке.

Два полюса имела эта история, и на одном стоял псих, почему-то избежавший спецшколы, на другом — более чем благополучный, красивый, спортивный, выдержанный юноша. Юноша, который увез Марину!

Немка доплелся до выпускного класса в одиночестве. С годами он почти перестал общаться с ребятами, а общался только с Аликом Клопом. И с рыжей Алкой. Это, кажется, и дружбой-то не было — просто лишь с ними Немка и разговаривал, и во что-то непонятное они с Клопом играли. А после выпускного — стоп, а был ли он вообще на выпускном? — Немка пропал. Кто-то говорил, что мать пристроила его на завод, учеником слесаря-токаря, и там, на безымянном заводе, его след затерялся окончательно.