— Это отцовское.

— Ты, значит, Наум Наумович?

— Выходит, так. Только меня все зовут по фамилии. Если по имени — могу и не отозваться.

Это она знала. Когда они познакомились, а было это в пьяноватой компании системщиков, кто-то упорно называл его Адиком, Адькой. Действительно, так лучше, чем Наум. Тут и уменьшительное-то не сразу придумаешь.

— Значит, только Адик?

— Значит, только Адик, — он улыбнулся.

— И всегда так звали? С детства?

— Я плохо помню детство.

— А с какого возраста ты себя помнишь?

Адик-Адлер явно удивился вопросу.

— Никогда об этом не задумывался.

— Ты на маму похож или на папу?

— На папу, — неуверенно ответил гость. — Так все говорят. А вообще, я мать почти не знал. Так получилось, что она с нами не жила. Может быть, я и в нее тоже уродился.

— А я даже не представляю, как это — детство без мамы. Знаешь, что я помню? Как мы с ней идем по лугу, она останавливается и говорит: Мариша, вот это — пастушья сумка, а это — лютик, а это — белый донник. Потом она мне пижму показывала и как малина цветет. Ничего так хорошо не запомнила, как эти желтые цветы — лютик и пижма.

— Пастушья сумка — это что, цветок? — удивился Адик-Адлер.

Нормальное удивление городского ребенка, подумала Марина, нужно будет как-нибудь выбраться с ним на природу.

— Вроде цветка. Вообще, это лекарственное растение. А что, вам в школе не рассказывали?

И тут выяснилось, что Адик-Адлер — домашний ребенок.

— У меня была какая-то болезнь, что-то с нервами, и ко мне приходили воспитатели. Я даже во двор почти не выходил, — признался Адик-Адлер. — И в школе учился экстерном.

— Все десять лет?

— Почему десять лет?

— Столько учатся в школе. Или теперь — одиннадцать?

— Не знаю, я ведь очень рано начал учиться. Ко мне приглашали учителей, тренеров, а Семен Ильич вообще жил у нас в доме. Он со мной каждый день занимался.